ЕСТЬ ФРАЗА, КОТОРУЮ В КАЗАХСТАНЕ МОЖНО УСЛЫШАТЬ ПОЧТИ В ЛЮБОМ РАЗГОВОРЕ О СПРАВЕДЛИВОСТИ: «У НАС ЗАКОНЫ НЕ РАБОТАЮТ», КОТОРАЯ ПРОИЗНОСИТСЯ С РАЗНОЙ ИНТОНАЦИЕЙ, ОТ ГОРЕЧИ ДО ЦИНИЗМА, НО ПОЧТИ ВСЕГДА БЕЗ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ. ЭТО УДОБНАЯ ПОЗИЦИЯ, ВЕДЬ ЕСЛИ СИСТЕМА АПРИОРИ НЕ ФУНКЦИОНИРУЕТ, ТО И ТРЕБОВАТЬ ОТ НЕЕ НИЧЕГО НЕ НУЖНО, И СОБСТВЕННЫЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПЕРЕД ЗАКОНОМ МОЖНО СЧИТАТЬ УСЛОВНЫМИ. НО ЧТО, ЕСЛИ ЭТО УТВЕРЖДЕНИЕ НЕ ФАКТ, А ПРИРОДНАЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЗАЩИТА, КОТОРАЯ МЕШАЕТ ВИДЕТЬ РЕАЛЬНЫЕ СДВИГИ?!
Начнем с самого распространенного тезиса, что «суды продажны и справедливости нет»… Однако данные Бюро национальной статистики за октябрь-ноябрь 2025 года рисуют иную картину. Доверяющих судебной системе — 63,2 процента, частично доверяющих — 28,7 процентов, скорее недоверяющих — 2,3 процента, недоверяющих — 1,6 процента (Бюро национальной статистики Агентства по стратегическому планированию и реформам РК, выборочное обследование «Уровень доверия населения к правоохранительным органам и судебной системе», октябрь-ноябрь 2025 г. — stat.gov.kz). Прокуратуре доверяют 66,2 процента опрошенных, полиции 65,3 процента (там же). Это конечно не абсолютная гармония, но это принципиально иная картина, чем та, которую рисует расхожее и абстрактное – никто никому не верит. В данной ситуации важна и динамика, ведь абсолютное доверие к судебной системе за три года выросло с 55,2 процента в 2023 году до 63,2 процента в настоящее время (Бюро национальной статистики, данные приведены в выступлении председателя Верховного суда Асламбека Мергалиева, январь 2026 г. — qazinform.com). Рост на восемь процентных пунктов за три года – это вовсе не имитация реформ, а измеримый сдвиг в массовом сознании в количественном показателе. Критики часто говорят, что Верховный Суд – это лишь фикция, и кассация не работает. Но с 1 июля 2025 года в Астане начали работу три самостоятельных кассационных суда, и за короткий период их работы рассмотрено свыше 6,5 тыс. дел, что позволило существенно повысить эффективность судебной защиты и увеличить долю исправленных судебных ошибок (Сенат Парламента РК, выездное заседание Комитета по конституционному законодательству, судебной системе и правоохранительным органам, 24 апреля 2026 г. — senate.parlam.kz). Более того, за первые пять месяцев работы кассационные суды зарегистрировали более 14 тысяч жалоб и протестов, тогда как в первом полугодии в Верховный Суд поступало 9,7 тысяч кассационных ходатайств. Рост составил 45 процентов (Верховный Суд РК, данные приведены в статье председателя ВС Асламбека Мергалиева «Справедливость без барьеров», декабрь 2025 г. — prg. kz). Это означает простую вещь, показывающую, что граждане и бизнес стали чаще обращаться за защитой, потому что появился реальный механизм пересмотра решений. Если бы законы «не работали», никто бы не тратил время и деньги на кассационные жалобы. Есть и еще один показатель, который сложно объяснить имитацией: доля санкционированных ходатайств о содержании под стражей снизилась с 74,5 процентов в 2024 году до 62,5 процентов в 2025 году (Верховный Суд РК, итоги 2025 года, опубликованы в декабре 2025 г. — qazradio.fm), что означает, что суды все чаще отказывают следствию в арестах, то есть работают не как штамповочный цех, а как фильтр. Отдельного разговора заслуживает дело Куандыка Бишимбаева, возможно, самый громкий судебный процесс в истории Казахстана. Суд шел в прямом эфире, миллионы граждан следили за ним в реальном времени, и именно это общественное давление, а не «указание сверху» стало катализатором конкретных законодательных изменений. В апреле 2024 года Президент подписал Закон №72-VIII, криминализовавший домашнее насилие (официальный текст опуб ликован на портале «Әділет» — adilet.zan.kz, Закон Республики Казахстан от 15 апреля 2024 года №72-VIII ЗРК). Через месяц Бишимбаев был приговорен к 24 годам лишения свободы. Закон, получивший имя погибшей Салтанат Нукеновой, ужесточил ответственность за семейно-бытовое насилие, это не абстрактная «работа над ошибками», а прямой пример того, как общественный запрос превращается в правовую норму, которая применяется. Причем этот эффект измерим: уровень полного доверия к судебной системе вырос с 55,2 процента в 2023 году до 62,0 процентов в 2024 году, к полиции — с 57,5 процентов до 64,3 процента, к прокуратуре — с 57,1 процента до 66,1 процента (Бюро национальной статистики, данные приведены в выступлении председателя Верховного Суда Асламбека Мергалиева, январь 2026 г. — qazinform.com). Иными словами, открытость правосудия не разрушила доверие, а укрепила его. Можно спорить о методологии World Justice Project, но нельзя игнорировать сам факт, что в Индексе верховенства права 2025 года Казахстан занял 66-е место из 143 стран и первое место среди государств СНГ, повысив свой индекс с 0,53 до 0,54 (World Justice Project, WJP Rule of Law Index 2025, пресс-релиз от 28 октября 2025 г. — worldjusticeproject.org). Для сравнения: Узбекистан — 81-е место, Россия — 101-е, Беларусь — 97-е (World Justice Project, там же; также подтверждено в публикации ztb.kz, декабрь 2025 г.). Более того, WJP отдельно отмечает, что Казахстан является исключением из глобальной тенденции сокращения гражданских свобод, где показатели – «Свобода мнений и их свободное выражение», «Свобода собраний и ассоциаций» и «Гражданское участие» – в стране не снизились, тогда как в 71–73 процентах стран мира они упали (World Justice Project, WJP Rule of Law Index 2025, раздел «Казахстан и глобальные тенденции» — worldjusticeproject.org). Это не означает, что в Казахстане все идеально, а означает, что страна движется в направлении, противоположном глобальному тренду на авторитарный откат. И это тоже — работа законов и институтов. Почему же тогда тезис о неработающих законах так живуч? Ответ лежит не в правовой, а в психологической плоскости. Первый механизм — выученная беспомощность. Если человек однажды столкнулся с бюрократической стеной или несправедливостью и не смог добиться своего, его психика вырабатывает защитную реакцию, когда для него «все равно ничего не изменится». Это не анализ реальности, а способ не тратить психическую энергию на мозговую борьбу. Проблема в том, что такая установка воспроизводит саму себя, не веря в закон, человек не обращается за защитой, а не обращаясь, соответственно, не получает опыта, который мог бы эту веру восстановить. Второй механизм – это диффузия ответственности – «Если все нарушают, то и я могу». Правовой нигилизм удобен тем, что снимает личную ответственность. Президент страны Касым-Жомарт Токаев прямо назвал эту позицию неприемлемой: «Правовой нигилизм нам не попутчик, мы за здравомыслие и законопослушание» (Акорда, выступление на церемонии награждения ученых, апрель 2026 г. — inform.kz). И это не просто риторика. В Казахстане утверждена Концепция по продвижению идеологии закона и порядка на 2025–2030 годы, которая ставит целью формирование нулевой терпимости к правонарушениям и уважительного отношения к закону (Постановление Правительства Республики Казахстан от 1 апреля 2025 года № 200, опубликовано на портале «Әділет» — adilet.zan.kz). Третий механизм — это когнитивный диссонанс. Человеку, который публично заявляет, что законы в нашей стране не работают, психологически сложно признать, что ситуация меняется. Это означало бы признать, что его прежняя позиция была неверной, и всегда проще держаться за привычный тезис, игнорируя новые данные. Опровергая тезис о «неработающих законах», важно не впасть в другую крайность, называемую отрицание проблем. В Казахстане действительно есть сферы, где доверие остается низким, например, антикоррупционной службе доверяют лишь 51,2 процента, службе экономических расследований — 47,2 процента (Бюро национальной статистики, то же обследование, октябрь-ноябрь 2025 г. — stat.gov.kz). Есть вопросы к прозрачности госзакупок, к защите прав предпринимателей, к скорости рассмотрения дел. Но это — проблемы работающей системы, а не доказательство ее несуществования. Разница принципиальна: можно говорить, что суды работают недостаточно эффективно и требовать улучшений, а можно говорить, что законы не работают и не требовать ничего. Первая позиция — гражданская, а вторая — пораженческая. Утверждение «законы не работают», на самом деле – это не диагноз системы, а диагноз того, кто его произносит. Оно удобно, потому что снимает необходимость действовать, это – не идти в суд, не подавать кассацию, не требовать соблюдения своих прав. Но у этой позиции есть цена, ведь тот, кто заранее отказывается от защиты, действительно остается без защиты. Официальные цифры говорят о другом, и доверие к судам растет, а Кассационные суды рассматривают тысячи дел, резонансные процессы меняют законодательство. Как бы скептически не звучало, но Казахстан лидирует в СНГ по верховенству права. Это, конечно же, не идеальная картина, но это работающая система в процессе улучшения. Вопрос не в том, работают ли законы в Казахстане, а вопрос лишь в том, готовы ли мы пользоваться тем, что уже работает, и требовать того, что еще не работает. Закон — это не только текст на бумаге, это еще и готовность общества в него верить и им пользоваться.
психолог, докторант КазНУ им. аль-Фараби
