Уголовно-процессуальный кодекс Республики Казахстан (далее – УПК) по своей правовой природе должен представлять собой предметный, логически целостный и функционально ориентированный нормативный акт. Его назначение заключается не в механическом описании всех возможных процессуальных ситуаций, а в установлении четких, понятных и применимых правил уголовного судопроизводства, обеспечивающих защиту прав личности и эффективность уголовного преследования. Главное же заключается в том, что нормы УПК должны ограждать человека и гражданина от произвольного ограничения его прав и свобод, а также от незаконного уголовного преследования.
Верховного Суда РК, сопредседатель общественного объединения «Общественное
объединение судей Верховного Суда Республики Казахстан» в отставке
Между тем действующая редакция УПК характеризуется чрезмерным нагромождением норм, излишней детализацией процедур, дублированием положений и усложнением законодательных конструкций. Чрезмерная регламентация, постоянные точечные поправки и отсутствие концептуального пересмотра базовых институтов привели к нормативной перегруженности кодекса. УПК все чаще выполняет роль инструкции для следователя, фиксируя пошаговые алгоритмы действий вместо закрепления базовых принципов уголовного судопроизводства. В результате внимание правоприменителя смещается с обеспечения прав личности на формальное соблюдение многочисленных предписаний, что повышает риск процессуальных ошибок и подмены содержания формой. Закон, призванный служить инструментом справедливости, трансформируется в технический регламент, в котором буква вытесняет дух права. Все это негативно сказывается на качестве уголовного процесса: затрудняет правоприменение, порождает формализм, способствует неоднозначному толкованию норм и расширяет дискреционные полномочия органов уголовного преследования. Особенно отчетливо указанные проблемы проявляются в несоответствии норм Особенной части фундаментальным положениям Общей части УПК. Последняя закрепляет ключевые принципы уголовного судопроизводства – законность, состязательность и равноправие сторон, презумпцию невиновности, обеспечение права на защиту, уважение чести и достоинства личности, а также недопустимость доказательств, полученных с нарушением закона. Однако анализ норм Особенной части показывает, что многие процессуальные институты функционируют автономно от этих принципов, а в ряде случаев – прямо им противоречат. Наиболее наглядно это проявляется в несоответствии Особенной части принципу состязательности и равноправия сторон, закрепленному в ст. 23 УПК. Процессуальные механизмы досудебного расследования выстроены асимметрично: стороне обвинения предоставлены приоритетные властные полномочия по инициированию, собиранию и закреплению доказательств, тогда как возможности стороны защиты по самостоятельному собиранию доказательств носят опосредованный и зависимый характер. В результате принцип состязательности сохраняет преимущественно декларативный характер и не подкрепляется полноценными процессуальными институтами. С целью реального обеспечения равенства и состязательности сторон представляется необходимым расширение процессуальных полномочий адвокатов, а также концептуальный пересмотр института досудебного расследования. Последний следует трансформировать в стадию подготовки судебного разбирательства, в рамках которой стороны обвинения и защиты собирают и закрепляют доказательства исключительно для их последующего исследования судом в условиях состязательного процесса. Ст. 112 УПК формально закрепляет один из ключевых институтов уголовного процесса – недопустимость доказательств, полученных с нарушением закона, и даже содержит перечень таких нарушений. Однако Особенная часть УПК не предусматривает эффективного и понятного механизма исключения таких доказательств на ранних стадиях досудебного расследования – именно там, где, как правило, формируется основная доказательственная база обвинения. Более того, уголовно-процессуальное законодательство фактически не содержит действенных процессуальных барьеров, способных предотвратить само «добывание» доказательств с нарушением закона. В результате сложилась порочная практика, при которой нарушения совершаются органами уголовного преследования системно, а бремя выявления и доказывания этих нарушений перекладывается на сторону защиты. При этом доводы защиты нередко игнорируются или обесцениваются ссылками на «несущественность» допущенных нарушений, что превращает институт недопустимости доказательств в формальную декларацию. Такое состояние правового регулирования и сложившаяся практика вступают в прямое противоречие с принципом законности, закрепленным в ч. 3 ст. 10 УПК. Если закон обязателен для всех участников уголовного процесса, то сознательное получение доказательств с его нарушением не может рассматриваться как допустимый элемент процессуальной деятельности. В правовом государстве незаконные доказательства не должны «исцеляться» на последующих стадиях процесса – они должны быть исключены немедленно и безусловно. В этой связи представляется принципиально необходимым введение в УПК эффективного механизма признания доказательств недопустимыми, который бы работал не постфактум, а уже на ранней стадии досудебного расследования. Такой механизм должен предусматривать обязательную и оперативную судебную проверку законности получения доказательств по инициативе стороны защиты, а также возможность их немедленного исключения из материалов уголовного дела при выявлении нарушений. При этом в рамках указанной процедуры должно последовательно и безусловно применяться правило толкования всех сомнений в пользу стороны защиты. Любые неустранимые сомнения в законности способа получения доказательства, соблюдении процессуальной формы, объеме и содержании процессуальных гарантий должны разрешаться в пользу признания такого доказательства недопустимым. Практика квалификации нарушений как «несущественных» в подобных случаях должна быть исключена как противоречащая самому смыслу принципа законности и презумпции невиновности. Признание нарушения закона «несущественным» фактически легализует незаконное вмешательство в сферу прав личности и поощряет повторяемость таких нарушений. В условиях подлинного верховенства права вопрос допустимости доказательств не может решаться по критерию их «удобства» или значимости для обвинения: либо доказательство получено законно и может использоваться в процессе, либо любое отступление от закона влечет его безусловное исключение. Недопустимые доказательства не должны использоваться ни для обоснования подозрения, ни для применения мер процессуального принуждения, ни для принятия иных процессуальных решений. Однако одного лишь механизма исключения доказательств недостаточно. До тех пор пока незаконное получение доказательств не влечет для должностных лиц реальных и ощутимых последствий, соответствующие нарушения будут воспроизводиться. Поэтому считаю необходимым установление строгой персональной ответственности за умышленное или грубое нарушение закона при собирании доказательств – дисциплинарной, административной, а в наиболее опасных случаях и уголовной. Речь идет не о наказании за процессуальные ошибки, а об ответственности за сознательное игнорирование закона, фальсификацию доказательств, давление на участников процесса и обход процессуальных гарантий. Показательно, что при обсуждении данного вопроса с коллегами – судьями и прокурорами ряда европейских государств – сама постановка проблемы вызывала у них искреннее недоумение. Они задавались простым, но принципиальным вопросом: как возможно в правовом государстве сначала сознательно нарушать закон при собирании доказательств, а затем рассуждать об их допустимости или недопустимости? По их мнению, это не процессуальная особенность, а проявление произвола и, по сути, преступление против правосудия. В таких дискуссиях мне не раз приходилось испытывать неловкость и, по сути, оправдываться за существование подобной практики, краснеть и выглядеть порой неубедительно в глазах коллег, воспитанных в иной правовой культуре. Сам факт необходимости объяснять, почему незаконно полученные доказательства в принципе могут обсуждаться как «допустимые», воспринимался ими как свидетельство глубокой деформации процессуального мышления. До тех пор пока незаконное «добывание» доказательств не будет оперативно и жестко пресекаться, а виновные в этом лица не будут нести реальную ответственность, институт недопустимости доказательств останется фикцией. Подлинное соблюдение принципа законности требует не деклараций, а действенных правовых механизмов и неизбежности ответственности за их нарушение. Несогласованность между принципиальными положениями Общей части и регламентацией процессуальных механизмов в Особенной части порождает и противоречивые правовые конструкции. Одной из наиболее показательных является институт «свидетеля, имеющего право на защиту». Данный статус представляет собой непонятный элемент уголовного процесса, не соответствующий ни принципу состязательности, ни принципу обеспечения права на защиту. Введение промежуточного процессуального статуса размывает границы между свидетелем и лицом, в отношении которого фактически осуществляется уголовное преследование. Согласно п. 18) ст. 7 УПК свидетель, имеющий право на защиту, не относится к стороне защиты. Вместе с тем ст. 65-1 УПК вовлекает такое лицо в орбиту уголовного преследования помимо его воли и фактически вынуждает его защищаться, что само по себе свидетельствует о наличии риска уголовной ответственности. В подобных условиях логичным и правомерным является наделение лица статусом подозреваемого со всеми вытекающими процессуальными гарантиями, а не сохранение искусственной конструкции, не обеспечивающей эффективной защиты. На практике свидетель, имеющий право на защиту, оказывается в «серой зоне» уголовного процесса: органы расследования уже рассматривают его как потенциального участника уголовного правонарушения, однако сознательно уклоняются от придания ему статуса подозреваемого. В результате сохраняется значительный объем процессуальных обязанностей при отсутствии полноценного комплекса прав и гарантий. Это создает почву для недобросовестного использования данного статуса, в том числе путем обхода процессуальных гарантий, получения доказательств без официального признания лица подозреваемым, давления на невиновных лиц в целях разрешения гражданско-правовых споров или разрушения бизнеса, а также извлечения материальных выгод посредством угрозы уголовного преследования. Подобные риски делают конструкцию «свидетеля, имеющего право на защиту», уязвимой с точки зрения прав человека и принципов правового государства. Парадоксально, но лицо оказывается значительно более защищенным именно с момента официального признания его подозреваемым, когда начинают действовать конституционные и процессуальные гарантии: право знать суть подозрения, право хранить молчание, право на активную помощь защитника, право на обжалование и судебный контроль. Таким образом, институт свидетеля, имеющего право на защиту, не усиливает защиту прав личности, а, напротив, размывает ее. Аналогичным образом архаичным элементом Особенной части УПК остается институт понятых. Исторически он был призван компенсировать отсутствие технических средств фиксации и обеспечивать гласность следственных действий. Однако в условиях цифровизации уголовного процесса данные функции утратили свою актуальность. Современные технологии видеофиксации отличаются большей объективностью по сравнению с человеческим восприятием, минимизируют влияние субъективного фактора и существенно снижают коррупционные риски. На практике участие понятых все чаще носит формальный характер; их привлечение затягивает следственные действия, создает дополнительные процессуальные риски и формальные основания для признания доказательств недопустимыми. Более того, известны случаи использования «дежурных» понятых и их участия в фальсификации доказательств, что полностью дискредитирует саму идею данного института. Не случайно во многих правовых системах институт понятых либо упразднен, либо сведен к исключительным случаям. Нам также следует сделать это. Полагаю, что дальнейшее развитие уголовно-процессуального законодательства требует концептуального пересмотра УПК. Его модернизация должна быть направлена на устранение нормативной избыточности, пробелов и противоречий, приведение процессуальных механизмов в соответствие с провозглашенными принципами и формирование подлинно состязательной модели уголовного судопроизводства.
