им. аль-Фараби
СТРАХ, ЗЛОСТЬ, ЖЕЛАНИЕ ВЫРВАТЬСЯ НА СВОБОДУ – ЧУВСТВА ЧЕЛОВЕКА, ОКАЗАВШЕГОСЯ В РУКАХ ПРЕСТУПНИКА, КАЖУТСЯ ВПОЛНЕ ЕСТЕСТВЕННЫМИ. ОДНАКО ИНОГДА ПРОИСХОДИТ НЕЧТО ПАРАДОКСАЛЬНОЕ, КОГДА ЖЕРТВА НАЧИНАЕТ ИСПЫТЫВАТЬ СИМПАТИЮ К СВОЕМУ ЗАХВАТЧИКУ, ЗАЩИЩАТЬ ЕГО ОТ НАКАЗАНИЯ И ДАЖЕ БЕСПОКОИТЬСЯ О ЕГО СУДЬБЕ. ЭТОТ ФЕНОМЕН УЖЕ МНОГО ЛЕТ НАЗЫВАЮТ СТОКГОЛЬМСКИМ СИНДРОМОМ.
На первый взгляд подобное поведение кажется совершенно необъяснимым. Как можно испытывать положительные чувства к человеку, который лишает тебя свободы и представляет угрозу жизни? Однако в условиях сильного и продолжительного стресса психика человека работает иначе. Если человек постоянно находится под угрозой, изолирован от окружающего мира и вынужден находиться рядом с тем, от кого зависит его безопасность, восприятие происходящего может существенно измениться. Происхождение самого термина связано с захватом заложников в Стокгольме в 1973 году. Во время ограбления банка несколько сотрудников оказались заперты вместе с преступниками на несколько дней, а после освобождения некоторые заложники демонстрировали неожиданную эмоциональную реакцию, они выражали сочувствие своим захватчикам и не воспринимали их исключительно как врагов. Так появилось название «Стокгольмский синдром». В дальнейшем оно прочно вошло в язык средств массовой информации, кинематографа и популярной культуры. Однако здесь необходимо сделать важное уточнение, Стокгольмский синдром не является официально признанным психиатрическим диагнозом и не входит в современные классификации психических расстройств. Поэтому использовать этот термин как универсальное объяснение поведения человека, пережившего захват или насилие, было бы неправильно. Тем не менее психологические реакции, которые принято описывать этим понятием, представляют значительный интерес. Захваченный человек оказывается в ситуации, где привычные механизмы контроля над собственной жизнью практически исчезают. Он не знает, что произойдет через час, не может свободно уйти и вынужден постоянно следить за поведением человека, от которого в буквальном смысле может зависеть его жизнь. В подобной обстановке даже небольшое проявление доброжелательности может приобретать совершенно другое значение. Представим человека, который ожидает насилия, но вместо этого получает воду, еду или возможность немного отдохнуть. Для обычного человека это незначительный бытовой поступок. Для заложника, который часами или днями живет в ожидании опасности, он может восприниматься как очень важный знак: «Он мог причинить мне вред, но не сделал этого». Так возникает своеобразный психологический парадокс. Один и тот же человек одновременно воспринимается как источник опасности и как источник относительной безопасности. В условиях сильного стресса человеку необходимо не только физически выжить, но и каким-то образом объяснить происходящее, сохранить хотя бы минимальное ощущение контроля. Если человек полностью зависит от агрессора, постоянное восприятие его исключительно как чудовища может усиливать страх и беспомощность. Психика может искать более переносимую интерпретацию: «Он не такой плохой», «Он понимает меня», «Он меня не тронет», «Он может меня защитить». Это не обязательно означает сознательный самообман. Жертва действительно может испытывать благодарность, сочувствие или даже эмоциональную привязанность. Но принципиальное значение имеет контекст, в котором эти чувства возникают. Особое значение имеет чередование угрозы и облегчения. После сильного страха прекращение угрозы воспринимается как мощное эмоциональное облегчение. Если вслед за этим агрессор демонстрирует доброжелательность, положительная реакция может становиться еще сильнее. В психологии хорошо известна роль непредсказуемого подкрепления, когда положительные и отрицательные переживания чередуются. Редкие периоды спокойствия на фоне постоянного напряжения могут приобретать непропорционально большое значение. Человек начинает особенно сильно ждать этих моментов и эмоционально привязываться к ним. Поэтому иногда жертва может воспринимать минимальное проявление заботы как нечто гораздо более значимое, чем оно было бы в обычной жизни. Наверное, это один из самых распространенных вопросов: можно ли назвать такие чувства любовью? Однозначного ответа здесь нет. Но называть любую эмоциональную реакцию жертвы любовью было бы неправильно. При наличии угрозы, принуждения и зависимости чувства человека невозможно полностью сопоставлять с отношениями между свободными людьми, находящимися в равном положении. Кроме того, далеко не все люди, пережившие захват, демонстрируют подобные реакции. Поэтому нельзя говорить о Стокгольмском синдроме как о закономерной или обязательной реакции жертвы. Популярность этого термина во многом объясняется его простотой, он позволяет одним выражением обозначить очень сложное поведение. Однако реальная психология человека, оказавшегося в ситуации насилия, значительно многограннее. Поэтому задача специалиста заключается не в том, чтобы быстро навесить психологический ярлык, а в том, чтобы понять конкретную ситуацию и механизмы, которые удерживают человека в ней. Особенно осторожно следует использовать понятие Стокгольмского синдрома применительно к домашнему насилию. Не всякая эмоциональная зависимость от агрессора является Стокгольмским синдромом. Необходимо учитывать реальные обстоятельства, степень угрозы, формы контроля и возможности человека выйти из ситуации. Но самое важное заключается в другом: объяснение поведения жертвы ни в коем случае не означает оправдания насильника. Напротив, понимание механизмов психологической зависимости, контроля и адаптации позволяет эффективнее помогать людям, оказавшимся в ситуации насилия или принуждения. Психология Стокгольмского синдрома заставляет задуматься над одним из парадоксов человеческой психики: когда свобода и возможность выбора ограничены, человек может искать чувство безопасности даже там, откуда исходит угроза. Иногда для психологического выживания ему необходимо не найти идеального защитника, а обнаружить хотя бы небольшой островок безопасности внутри самой опасной ситуации.
